Это было еще в первой половине августа. У меня было небольшое дело – навестить знакомого старика, живущего с женой в заброшенной деревне, где других жильцов уже не было. Жена старика две недели как выкладывала последние сбереженные деньги на обследование в больнице в городе, и дед посему пребывал в одиночестве.
C утра погода для поездки была прекрасная. Не жарко, сухо, солнечно. Выехал на велосипеде не рано - дорога была не на весь день. Два километра поперек городка и уже окраины остались позади. Дорога местная и движение не интенсивное. Путь хотя и асфальтовый, но почти везде на велосипеде предпочтительнее ехать по грунтовой бровке – меньше зад отобьешь и двухколесный конь целее будет. Виновники разрушения дороги – лесовозы, к которым с недавнего времени добавились грузовики газовиков, тянущих дополнительную нитку магистрального газопровода. Мне раньше казалось, что при огромных деньжищах добытчиков и транспортировщиков голубого топлива, производительность их работы должна быть сверхнормативной. Хотя, конечно, какие тут нормы, бог его знает. Полгода с зимы наблюдаю их деятельность на расстоянии примерно десяти километров трассы и все больше удивляюсь нерасторопности и, похоже, обычной российской неорганизованности. Более чем за полгода не уложить трубу на расстоянии в десять километров в сухую не болотистую почву. Причем просека в лесу шириной тридцать-пятьдесят метров была заранее расчищена. Даже хотя бы и древесина от этой расчистки должна экономически стимулировать. Эффект наблюдается обратный. Такое впечатление, что смысл в том, чтобы растянуть работу как можно дольше, чтобы была эта самая работа и, соответственно, шли деньги.
На восьмом километре от города у деревни на противоположной стороне дороги издали вижу фигуру мужчины с корзиной. Машет рукой. Сворачиваю. Корзина пустая с красными пятнами ягодного сока внутри. Мужчина среднего роста, по местным меркам на вид лет шестидесяти. Волнистые темные полуседые волосы. Карие пытливые глаза. Одет довольно опрятно, в светло-сером свитере, ветровке и коротких стареньких резиновых сапогах. Жарковато для солнечного дня начала августа.
С ходу, извиняясь, начинает объяснять. Увидел человека с удовольствием крутящего педали и не мог не обратиться. Он сам когда-то в молодости в пятидесятых годах увлекался велосипедным спортом, был разрядником, ездил на соревнования. Велосипеды тогда были малодоступны и то только обыкновенные дорожники. Никаких спортивных, гоночных моделей в продаже не было. Да и трасс приспособленных тоже. Выясняется, что ему уже за семьдесят, всю жизнь проработал на железной дороге машинистом, был награждаемым и уважаемым. Сам местный, из нашего городка, но сейчас живет во Владимире. В деревню приехал недельки на две погостить к родственнице, которая сама живет на севере, а на лето купила дом здесь и приезжает хозяйствовать. Здоровье до последнего времени сильно не беспокоило, но недавняя смерть жены и дочери подкосила. Остался один. У меня язык не повернулся выяснять причину трагедии. Постепенно начинаю понимать, что наиболее вероятно из-за чего он остановил меня, это потребность старика в общении. Он и сам косвенно тут же признает это. Поговорить в деревне не с кем. Один пьет, другой тоже. Третий весь ближний лес свел, на поле за деревней один за другим лепит срубы для продажи. Я тоже видел эту мастерскую. И сейчас слышно как визжит мотопила. Вроде и делом люди заняты, не бездельничают, не пьют. Только не избавиться от мысли о халяве – лес то ведь ничего видно не стоит, раз кучи бревен брошены недотащенные до места погрузки, обработки. Гниют всюду по вырубам, по опушкам и полям остатки древесные после разделки, кучи забытых хлыстов, обрезков, поленьев. Сухостой вообще никого не интересует. И земля, переверченная техникой, на которой все это брошено, тоже видно ничего не стоит. Мы с дедом обсуждаем, вспоминаем, что и как было десятилетия назад. Так все на местной земле и в природе изменилось, что иногда и узнать совсем нельзя. И не находим объяснения, почему тот прежний мир нужно было так, до такой степени уничтожать. Соглашаемся, что главное даже не в этом, а в том, что взамен на этой земле ничего, кроме бардака. Несколько раз за время разговора старикан пытается выяснить мое мнение о теперешнем президенте. Отговариваюсь тем, что это долгий разговор. Да и что сказать человеку, привыкшему всю жизнь в своих оценках персонифицировать власть и, скорее всего, только по степени жесткости личности верховного правителя. Служба на железной дороге в его времена была службой почти военной, формировала человека определенным образом.
Говорим почти час. Ощущаю, что пренебречь беседой, значит обидеть старика.
Простившись, продолжаю путь. Еще через пяток километров запихиваю велосипед в кусты и закидываю рюкзак за спину. Можно было бы крутить педали еще километров шесть по грунтовке и тогда пешком до цели осталось бы чуть более километра, но неодолимо желание уйти в другое измерение, где мысли о глупости мира, который построил человек, не так навязчивы. Пешком напрямик километра два полями и три лесом. Заросшие бурьяном и мелколесьем бывшие сельскохозяйственные угодья, бывшего местного колхоза уже не так возмущают, как десяток лет назад. В конце концов, наверно, были на протяжении веков периоды, когда по причине войн, моровых поветрий люди вымирали, бросали все и уходили с насиженных мест. Пахотные поля зарастали, деревни исчезали. Потом люди приходили опять, опять расчищали заросли, строились и, самое основное, возрождали землю-кормилицу. Только теперь потребности в этом возрождении, в необходимости кормиться с земли у людей нет. Есть пока другие источники и им кажется, что на их веку так и будет. Тем тяжелее окажется, когда другие источники иссякнут, и они поймут, что те, кто им эту веру внушал, попросту их обманывали.
Слева над дальним лесом километрах в двух проплывает недавно установленная вышка сотовой связи. Всегда, как ее вижу, возникает вопрос о том, есть ли экономическая окупаемость в покрытии этой территории услугой по предоставлению связи с помощью строительства и содержания такого дорогостоящего сооружения. Если очертить радиус вокруг этой вышки километров в десять, то внутри такой окружности вряд ли наберется пятьдесят местных жителей с мобильниками. Если сосчитать всех временно проживающих, сезонных жителей, то пускай даже и пятьсот наберется. Но все равно трудно представить, что собираемые платежи, допустим в 50-100 тысяч рублей в месяц, способны окупать эти затраты. Тогда невольно приходит на ум роман братьев Стругацких «Обитаемый остров» с вышками по всей стране для контроля и управления населением с помощью распространяемого излучения. Бред, конечно. Но в каком мире мы живем?
Прохожу пару деревень. Вернее, деревнями я их знал пятьдесят лет назад. Сейчас только по не всем понятным признакам можно сказать, что здесь жили люди. Урочищ с подобными характерными признаками знаю в округе никак не менее пятидесяти. Местные деревни не были большими – пятнадцать, двадцать дворов обычно, а то и меньше. Но деревня от деревни отстояла практически на расстоянии прямой видимости, зачастую меньше километра. Из этого можно представить, сколь многочисленно было население и, соответственно, стада скота.
Углубляюсь в лес по старой заросшей дороге. Уже и не дороге совсем, просто по просвету между деревьев, во многих местах перегороженному упавшими стволами.
Еще через полчаса ходьбы слышу голос петуха. Кудахчут куры, но лая собаки, учуявшей чужого, нет. Подхожу к дому, уже давно более старому, чем его теперешний хозяин. Выглядит изба не лучшим образом – скособочена, подперта, с залатанной крышей. Окошена косой только полоса в несколько метров по периметру дома, по тропкам, по пасеке, да в саду, а дальше кругом высоченная запутанная трава, бурьян, кусты, молодой березняк и осинник. Сил у хозяина осталось только на поддержание своего существования. А когда-то сил этих у него было много. В молодости – призер всесоюзных соревнований по тяжелой атлетике в наилегчайшем весе, мастер спорта. Сейчас о том только память, развешанная по стенам избы.
Хозяин как всегда рад, особенно сейчас, когда надолго остался один. Рассказывает, что пропал кобель, две недели как. Раньше держал трех лаек, хаживал на охоту. Вот пропала последняя. Не выдержал кобель одиночества. Вид в этот раз у деда не очень здоровый. Предлагаю померить давление. Долго пытаюсь приспособиться к древнему аппарату. Наконец, заткнув дырку на груше, засекаю на слух начало и окончание биения. Сто на шестьдесят. Немудрено, что у старика такой нездоровый вид. Я не врач и помочь мне не чем, кроме совета чем-то это давление повысить. Дед тут же достает бутылек с боярышником и накапывает в рюмку, выпивает. Он давно уже не берет в рот спиртного по-настоящему, но жажда жизни еще есть. Выхода у него нет – даже если вызвать скорую помощь, никто сюда не приедет. Случай уже был зимой – предложили своим ходом подойти к проезжей дороге, а это больше километра. Сделали укол и отправили обратно.
Старики живут здесь уже много лет. Сначала, когда жили и работали в областном центре, купили дом под дачу, ездили каждые выходные. Потом сам вышел в отставку и перебрался на постоянное жительство, оставили дочкам квартиру большую четырехкомнатную и зажили здесь на воле. Держали скот, сейчас только пчел. У детей, внуков интереса здесь нет и гости они редкие.
Таких как эти хозяева не одни в местной округе, доживающих свой век, надеющихся только на помощь друг друга или не надеющихся уже ни на что. Есть и гораздо дальше живущие от проезжих дорог, есть наполовину парализованные, инвалиды, некоторые совсем в полном одиночестве существующие. Те, кто пьет, такую жизнь кончают быстрее.
Они знают, что мир, в котором прошла их жизнь, разрушен, остались одни руины, как от тех церквей, в которых крестили их дедов, где предки исповедовались. Здесь на этой территории ничего другого лучшего для них не будет. Новый мир не для них, и они никому не нужны. Да им по их потребностям ничего и не нужно. Если удастся встретить здесь еще одну весну, то и счастливы. Лишь бы зиму перезимовать. Лишь бы не подкралась такая болезнь, что будешь в тягость другому. Да не отправили бы в богадельню. Хорошо бы помереть на ногах – раз и упал.